Печать

Please login or register.
1 час 1 день 1 неделя 1 месяц Навсегда
Войти

[Julia]

Вышел новый роман Виктора Пелевина "П⁵"



Уже появились и первые рецензии. В основном Пелевина ругают за то, что "исписался". А мне понравилось... Публикую здесь свою рецензию, написанную для "Фонтанки" http://www.fontanka.ru
(и заодно исправляю сделанные редактором ошибки):

«П5»: ловушка для снов
После выхода каждой новой книги Пелевина считается чуть ли не хорошим тоном посетовать: «А Пелевин-то уже не тот! Повторяется, перепевает себя же». Но это уже после того, как сетующие, торопясь и захлебываясь, «проглотили» очередное пелевинское сочинение, только-только появившееся на прилавках. Недаром в «Буквоеде» очередь за сборником «П 5» (читается «П в пятой степени» и расшифровывается как «Прощальные песни политических пигмеев Пиндостана») занимали за четыре часа до начала продаж, только что номерки чернилами на ладошках не писали....

Как бы ни относились к Пелевину, он определенно «подсаживает» читателя, заставляя его с нетерпением ожидать новой дозы, строго отмеренной и выдаваемой через довольно долгие промежутки времени — обычно не меньше года, но и не больше двух, чтобы успели соскучиться, но окончательно не забыли …

Сборник «П 5»включает три небольшие повести, проложенные двумя рассказами. Похоже, после нескольких попыток освоить романную форму Пелевин вернулся к короткой прозе — и это можно только приветствовать. Ведь писатель никогда не был литературным стайером: его дыхания не хватало, чтобы удержать единый ритм на протяжении нескольких сотен страниц, и любой его роман (за исключением, может быть, «Ампира V») распадается на ряд отдельных новелл. Зато новеллы всегда виртуозны и неожиданны даже в своей ожидаемости.

Ведь чего мы ждем от Пелевина? Умного, ироничного, едкого рассказа о нас самих — или о тех, кем мы себя считаем. И он соответствует ожиданиям — легко оперирует новыми реалиями и наглядно демонстрирует, как из хищнического капитализма 90-х («ДПП(нн)») и жесткого фээсбэшного прессинга 2000-х («Ампир V») рождается новый имперский монолит, занятый «несуетливым золочением безмерного иконостаса» и проникнутый общим настроением «спокойной гордости за успехи страны», которым дышат даже прогнозы погоды и аннотации книг.

В этом новом мире ключевыми фигурами становятся уже не рекламщики, а идеологи-политтехнологи, которые с помощью вездесущего «дяди Пети» (фамилию впишите сами) создают для отечественных олигархов — дабы удержать их вместе с капиталами в родной стране — «пространство персонального наслаждения» («Зал поющих кариатид»). А из смысловых идеологических обрезков, оставшихся от «более статусных и бюджетных проектов по развитию русского национального самосознания», шьются политические пиджаки для новых шутов режима («Некромент»).

С привычной щедростью Пелевин рассыпает по страницам изящные и меткие формулировки, которые так и просятся в карманный цитатник, наряду с уже прижившимися там «гламурами» и «дискурсами». «Контркультура — это когда с неприличными словами и на дешевой бумаге. Чтобы можно было обсирать глянец». «Карманный диссидент — это типа как злой карлик с бубенцами. В гламурных кругах считается очень даже шикарно». «Патриотизм и любовь к России в русской душе живы и часто просыпаются, но сразу обваливаются в пустоту, поскольку становится ясно, что их уж не к чему приложить — это как попытка поцеловать Марию-Антуанетту после того, как силы прогресса отрубили ей голову…»

На самом деле, конечно, Пелевин не сказал ничего такого, что мы бы не знали. Так, собственно, он и не претендует на открытия, довольствуясь ролью «зеркала русской действительности» и действуя по принципу акына: «что вижу, о том пою». Только у нашего акына особое зрение, позволяющее ему там, где мы уже не видим ничего, кроме набившей оскомину повседневности, разглядеть вавилонскую башню абсурда. И уже вслед за Пелевиным мы тоже заново фокусируем свое зрение — будто рассматриваем «волшебные картинки», в которых из пестрых точек и пятен внезапно складываются объемные фигурки... В этом смысле Пелевин поступает подобно мастеру дзэн, с помощью бессмысленных на первый взгляд загадок-коанов добивающегося от ученика внезапной вспышки прозрения.

Возможно, именно поэтому в новой книге так много автоцитат: Пелевин без всякого стеснения крадет у самого себя персонажи, идеи и сюжеты, легко и непринужденно ими жонглируя. Постоянные читатели узнают аллюзии на «Жизнь насекомых» («Зал поющих кариатид») и «Вести из Непала» («Кормление крокодила Хуфу»), «Ампир V» («Пространство Фридмана») и «Generation П» («Некромент»), «Омон Ра» («Ассасин») и «Девятый сон Веры Павловны» (снова «Поющие кариатиды»). Однако это вовсе не повод разочарованно констатировать, что Пелевину не хватает фантазии. Он словно сшивает крупными неровными стежками свое творчество в некий единый конгломерат, лишний раз показывая, что ничего со времен его первых рассказов не изменилось — даже если рябь на поверхности приняла другой вид. Мы все так же гонимся за пустотой, хотя бессмысленно гнаться за тем, что нас окружает…И вся наша жизнь — по-прежнему неверный сон, который Пелевину удается улавливать в словесные сети, сохраняя его обманчиво-зыбкую глубину. Но, демонстрируя нам наши собственные сновидения, Пелевин вовсе не исключает для нас возможности проснуться. Вопрос, хотим ли мы этого сами?
_____________________

А понравилась ли вам новая книга Пелевина? Что вообще вы думаете о его творчестве?

[Julia]

А вот, кстати, замечательная рецензия Владимира Березина в Русском журнале. Умри, а лучше про Пелевина не скажешь!
_______________________________
Владимир Березин.
Пять примеров Примечательной Пелевинской Прозы
Источник: http://www.russ.ru/kniga_nedeli/pyat_primerov_primechatel_noj_pelevinskoj_prozy

Одна из самых забавных историй, случившейся во время выхода последней книги Пелевина, заключалась в том, что один из текстов, содержавшихся внутри, был назван в ворохе изданий - "Асассил".

Я тогда не очень обратил на это внимание - ну, Асассил и Асассил. Может, к знаменитому названию наёмных убийц отношения вовсе не имеет, вдруг это имя собственное. Или - игра слов - вот рядом стоящий текст называется "Некромент", так там и милиционеры есть, и некромантии выше "крыши". Или вдруг это такой кунштюк издательства, что глумится над глупыми журналистами. Я в издательство даже позвонил (впрочем, одновременно открыл книжку и увидел честную букву "н" на конце). Впрочем, правописание этого слова ещё доставит всем много удовольствия. Все это - дополнительное доказательство того, что, как скажет Виктор Олегович Пелевин, так и будет.

А те пять текстов, что составляют новую книгу Пелевина, как раз и посвящены оборотной стороне нашей реальности. (Пелевин, конструируя эту реальность, как тощих и тучных коров, чередует книги-романы и книги-сборники малых и средних форм). Вот вам: "Зал поющих кариатид" - "Кормление крокодила Хуфу" - "Некромент" - "Пространство Фридмана" - "Ассасин".

Здесь должен был бы быть спойлер, да мне стало лень: кажется все, кто хотели, прочитали эти тексты, а кто хотел узнать сюжеты, узнали. Что другим пересказывать?

Впрочем, в двух словах: "Зал поющих кариатид" - это текст про тайный публичный дом, где герои рассказа служат чем-то вроде поющей мебели (чтобы стоять неподвижно сутками они употребляют особую жидкость из богомолов. Причём эти богомолы не простые, а...). "Крокодил", которого накормят в конце - это история погибших в аварии, что смотрели на фокусы Господни, но за проявление непочтительности к самому фокусу были наказаны. "Некромент" - рассказ про милицейского генерала, что гадал на мёртвых коллегах, а потом, после кремации трупов, разбавлял пеплом то, что официально зовётся "искусственные неровности" на трассах. "Пространство Фридмана" - про исследования ментальной силы денег... нет, не денег, а бабла. "Ассасин" - история наёмного убийцы, сидящего в специальном месте на гашише. Когда он понимает, что и сам может достать наркоту, то сбегает на вольные хлеба - текст интересен несколькими пародийными комментариями от лица суфия, юриста, медика, etc.

II

Есть фраза, которой много лет - "утром в газете, вечером в куплете". Иногда думают, что она появилась в послевоенные годы и рождена каким-нибудь дуэтом куплетистов. Куплетисты были - дуэт Громов-Милич, что в двадцатые годы исполняли "Куплеты с газетой", но некоторые мемуаристы говорят, что жанр родился ещё в гражданскую войну (а, наверняка, и ещё раньше). Так вот, Пелевин - блестящий продолжатель этого жанра. Он давно окончательно вышел из формата литературы и превратился в какой-то аттракцион.

Текст становится вереницей остроумных шуток и иронических фраз.

Ничего унизительного для писателя в этом нет. Когда хвалят или ругают некоторые вещи, создаётся впечатление, что люди просто неправильно ими пользуются. Микроскопом действительно можно забивать гвозди, да только он соскальзывает и плохо лежит в руке.

С книгами ровно тоже самое. Во-первых, их ценность не универсальна, во-вторых, иногда их начинают судить по совершенно другим законам. Молоток нужно оценивать с точки зрения забивания гвоздей, а микроскоп с точки зрения рассматривания препаратов.

Пелевин (и это ещё раз доказывает сборник П5) занимателен и много шутит. Причём, если шутить достаточно быстро, то создаётся впечатление, что реальность куплета обгоняет реальность газет (и вообще жизненную основу). Не сказать, что он первым понимает, что случилось в обществе - это большая натяжка. Понимает-то масса людей, пишущих что-то остроумное в своих блогах, неплохие статьи в глянце и аналитические обзоры в газетах. Но один только Пелевин стоит с лопатой, и накидывает мелкие и крупные модные темы на транспортёр своей литературной машины. Машина ухает, лязгает, испускает облака пара и с другой стороны из неё довольно быстро выползают книжки.

И тут есть одна тонкость: машина работает именно что очень быстро, потому что теперь Пелевин питается не жизнью (как это было в традиции нудноватых русских классиков), а собственно модой, воплощённой в глянцевых журналах и сетевых разговорах. Есть модная тема - вот вам про неё проза. Появилось ещё что-то: вот вам и про это тоже рассказ.

Любители будут эти книжки хвалить и цитировать, злопыхатели - ругать (и всё равно цитировать), это понятно. Но главная претензия к остротам Пелевина, а он именно что не писатель сейчас, а острослов - не в причудах, не в неудобопроизносимых названиях, не в комичной нумерологии и прочем, а в предсказуемости остроты на втором шаге. Это как сатирик Задорнов: если выбегал на сцену со словами "А вот американцы...", так непременно закончит пассаж словами "Ну, тупые-е-е"...

В этих играх есть два простых приёма, которые давно стали у Пелевина фирменными. Он их удивительно хорошо исполняет, несмотря на то, что приёмы эти давние, как вышеупомянутая фраза о куплетах.

Первый - это актуальная "угадайка". Есть модная мелось, которая возникает в умах, да потом уносится ветром - что-то вроде жухлой листвы. Была, например, история с известной ведущей при каких-то непонятных обстоятельствах не то заболевшей свинкой, не то попавшей в аварию. Уж, дай Бог ей здоровья, ведущая живёт своей жизнью, как вдруг появляется у Пелевина. Там беседуют (уже мёртвые, кстати) герои: "Сейчас все в мире поменялось местами, - ответил Алексей Иванович. - Здесь туман, в Америке заморозки. Зато в Магаданской области солнце жжет, как поцелуй Тины Канделаки".

Кстати, - не выдержала сидевшая сзади Танюша, - насчет поцелуя Тины Канделаки. Будете ехать с такой скоростью в тумане, действительно можно чмокнуться".

Читатель делает лёгкое усилие, вспоминает, о чём бормотала несколько лет назад бульварная пресса - и доволен.

Появится на страницах другого текста политтехнолог Макар Гетман - узнают в нём прототипа, заговорят в рассказе о влиянии философа Дупина - так и Дупина узнают. Или расскажут читателю "Гетман нанял фотографов, которые целыми днями разъезжали по Москве и снимали сотрудников ГАИ в профиль, чтобы потом на компьютере было проще смонтировать объятия и поцелуй" - механизм этого приёма очень простой: картина с целующимися милиционерами, которую не пустили на какую-то выставку (или только собирались не пустить, или даже все говорили о том, что её не пустят, но чем дело закончилось - никто не помнит, потому что история была такая же длинная, как эта фраза), скандальная картина эта навязла когда-то у всех на зубах как карамелька. А вот сейчас её история вводится в текст, создавая иллюзию актуальности. Мимоходом упомянут что-то политическое: "Они теперь к прощальной акции готовятся, молодежный протест "Нет духовному СПИДу". Пятьдесят тысяч гандонов на Ленинском проспекте" - и вот читатель вспоминает: да, было что-то, смешно...

Или читатель помнит довольно скучный и унылый роман Вербера "Танатонафты", а тут вдруг обнаруживает баблонавтов - и улыбается. Дело-то не хитрое.

Когда этот приём повторяется тысячу раз, то создаётся особая "пелевинская" ткань повествования.

Второй приём - буквализация. Это что такое? Лучше всего это понятно на примере "парного" по непростой популярности Пелевину писателя Сорокина.

Есть какие-то метафоры, которые мы употребляем, уже не замечая этого (они называются "стёртыми") - и вот они, эти метафоры, раскрываются буквально. Жених попросил руку и сердце, так ему преподносят - буквально, как он просил - руку и сердце невесты. Или разговорное "засношать мозги" превращается в реальное - и тому подобное.

Так вот у Пелевина этот приём работает точно так же. Оборотни в погонах - действительно оборотни в погонах. Или лежачие полицейские - действительно таковы.

Беда в том, что эта буквализация метафор несправедливо забивает изощрённую стилистику Сорокина и остроумие Пелевина. У Пелевина, кстати, особенно в ранних текстах остроумие было куда менее сиюминутным. А тут - нехитрый конструктор на манер Остапа Бендера, только вместо восточного орнамента - список русских метафор, немного тибетской мудрости и цитата на иврите. А, поскольку список компонентов конечен, всё время кажется, что ты это уже читал: про милиционеров-вервольфов не то в романе "А Хули", не то в повести про оборотней средней полосы, дохлых новых русских в аду - в предыдущем рассказе о загробном кокаинисте, и уже видел где-то проституток на местах их ударного труда, да и ассасинов-гашишинов.

Кстати, то, что два самых известных русских писателя идут через чёрточку - Пелевин-Сорокин, меня давно занимало. Но оказывается, что со временем они становятся схожи, как некоторые персонажи "Зверофермы". Это такое особое сходство, сходство на весах массовой культуры. Оно даже и не сходство вовсе, а такая извечная русская парность: как Толстой и Достоевский, как Есенин и Маяковский на школьных портретах. В кабинетах русской литературы школ будущих они и будут висеть рядом - Сорокин с бородкой и Пелевин в очках.

III

Тут, конечно, любители Пелевина мне скажут, что Пелевин не использует наработанные приёмы, а создаёт Новую Пелевинскую Реальность. Но убеждать не надо - достаточно просто предъявить эту реальность, да и все поверят, увидят, что Пелевин - это Творец Реальностей, а не остроумный куплетист. Это вовсе не обидно - что же дурного было бы в новом Аверченко? Нового Аверченко бессмысленно упрекать в том, что он не Чехов и не показал страданий интеллигента (кстати, неправда - тот очень даже показал). Остроумен же? Остроумен.

И как описывал эту ситуацию Пушкин, шутки начнут жить отдельно: "О стихах я не говорю: половина - должны войти в пословицу". И кому какое дело после этого, что "Софья начертана не ясно: не то <блядь>, не то московская кузина". Действительно, смешные шутки. Я и сам повторяю те из них, что поудачнее. Эти остроты действительно превращаются в мемы - и слава Богу. Ничего дурного в острословии не наблюдаю, а то, что любители боготворят Пелевина за что-то иное, большее - так и тут трагедии нет. Вопрос веры. Но, минуя эту цитату-сентенцию из Борхеса, скажу, что одному для спасения всего ничего надо - палец покажи - спасется. Девку сисястую покажи в телевизоре - обратно спасётся. Другому для спасения нужно пять пар стальных башмаков истоптать. Так что человек, чистый душой, везде спасение увидит.

А я чёрств сердцем, оттого вода моя мутна и хлеб горек. И поэтому спасения в Пелевине я никакого не наблюдаю. Тем не менее, ко всему нужно относиться с юмором.

В каком-то смысле Пелевин - хронограф. Ну не совсем, конечно, настоящий хронограф, летописец на манер Пимена - вернее, конечно, такой же фиксирующее время явление, как ныне, кажется, упокоившийся журнал "Крокодил". То есть, журнал "Крокодил" разных лет сейчас очень интересно читать - вот троцкисты и кулаки, вот на его страницах Гитлер с Геббельсом, а вот уже Тито лает на американской цепи, а вот студенты не хотят ехать по распределению. Вот американцы напоролись во Вьетнаме, а вот тунеядец, похожий на Бродского, а вот Рейган в обнимку с ракетой, а вот антиалкогольная кампания, вот кооператоры и бандиты, а вот какая-то странная реинкарнация "Крокодила" в бумажном мешке, уже приговорённого к финансовой казни. Мы понимаем, что человек дотошный из этой подшивки вытянет много полезного для размышлений о судьбах мира, но тот же дотошный человек понимает, что сами сотрудники журнала "Крокодил" летописной задачи не ставили и буквально в их шутках ничего понимать нельзя. Ну, шутили они, по заданию партии и правительства. Пелевин шутит согласно велению души и массовой культуры.

Впрочем, если кто-то, прочитав этот текст, решил, что у меня какие-то претензии к Пелевину, я чем-то недоволен - так вовсе нет. И хотя я в самом начале и сказал, что нет дурных вещей, а есть не вернее и не теми людьми употреблённые - что-то вроде селёдки с молоком и микроскопа-молотка, надобно повториться:

Во-первых, Пелевин занимает такую кадровую позицию в штатном расписании современной русской литературы, что плюйся - не плюйся, а кассу он сделает, и я его всё равно для порядка прочитаю - с сотнями тысяч прочих читателей.

Во-вторых, Пелевин это уже нечто вроде атмосферного явления - он есть, и ничего тут не поделаешь. Некоторые любят одну погоду, другие - противоположную. Можно предпочитать солнечную погоду, да отчего таким читателям вешаться в дождь? Ничто не мешает в дождь сидеть на террасе за глинтвейном и смотреть в сад. Везде своя польза, своё удовольствие.

[Julia]

Критический отзыв на книгу Пелевина из "Коммерсанта":
____________________________

Пиндостанский императив

В продаже появилась долгожданная новая книга Виктора Пелевина — сборник рассказов "П5. Прощальные песни политических пигмеев Пиндостана". Впечатлениями делится АННА Ъ-НАРИНСКАЯ.

"П5" — не лучшая книга Виктора Пелевина, и это очевидно. Да это и вообще не настоящая книга: размещенные вместе под одной обложкой, эти рассказы не получают никакого дополнительного качества — а ведь это именно то, что превращает собранные вместе разрозненные тексты в книгу. И еще хуже — ни в одном из этих рассказов пелевинская магия не срабатывает окончательно: абсурдность жизни не оказывается объясненной действием самых обычных и куда более реальных, чем реальность, нездешних сил, так чтобы это объяснение хотя бы на мгновение показалось исключительно убедительным и читателю. И еще хуже — большинство шуток и конструкций в новом сборнике слишком уж пелевинские — от расшифровки названия фэшн-марки DKNY (Donna Karan New York) как Divine Koran Nourishes You ("Божественный Коран питает тебя") до материализации метафоры "лежачий полицейский", которая легла в основу коллизии рассказа "Некромент". Кажется, что где-то у Пелевина мы что-то такое читали или должны были читать.

Ничего по-настоящему неожиданного, никакого принципиально нового освоения действительности — за исключением поверхностно работающих приемов вроде введения в текст узнаваемых персонажей и реалий сегодняшнего дня как в натуральном виде (художник Кулик, журнал "Русская жизнь", дом "Апельсин"), так и в легком камуфляже (политтехнолог Гетман, философ Дупин, издательство "Маргинальный Ад"). И даже многообещающее название "Прощальные песни политических пигмеев Пиндостана" в первом же рассказе "Зал поющих кариатид" объясняется как-то слишком уж просто — такими "пигмеями" называет инструктор по идеологии Каспарова, Лимонова и тех, кто их поддерживает: "...эпоха политических пигмеев, работающих на Пиндостан, прошла навсегда. Усе. Пускай, если хотят, споют на прощанье". Правда, страниц двести спустя в рассказе "Некромент" выясняется, что с Пиндостаном не все так понятно: "Китай и Америка уже слились в одно экономическое целое. То есть китайцы теперь по всем понятиям атлантисты... И мы тоже атлантисты, поскольку отдаем нефть за доллары, хотя что такое доллары, вообще никто уже не понимает... Вся Евразия заблудилась, и один Пиндостан дорогу знает, потому что куда он заковыляет, туда и остальные пойдут". Но к этому моменту вроде бы разобравшемуся во всем читателю становится про Пиндостан уже совсем неинтересно — выстрел оказывается холостым.

Вот так вроде бы неутешительно — и можно сколько угодно расстраиваться и гадать, не появился ли этот сборник в результате кабального договора писателя с издательством (администрация издательства "Эксмо", правда, эту версию категорически отрицает, утверждая, что права на "П5" были выиграны в условиях "жесткого тендера").

А можно и не гадать. Потому что Пелевин — даже вот в таких не самых удачных своих проявлениях — остается очень умным, возможно, самым умным из всех, кто возделывает сегодня поляну отечественной словесности. Он оглядывает мутную рябь отечественного болота, опознавая на его поверхности те иероглифы, которые, по его мнению, стоит опознавать. И делает это с абсолютно буддийским спокойствием — что в его случае, правда, не удивительно. Вот, например, в рассказе "Зал поющих кариатид" молодой темноволосый мужчина в сером костюме от Zegna, мгновенно распознаваемый как "человек, похожий на Владислава Суркова", инструктирует девушек, отобранных для работы в подземном развлекательном комплексе для олигархов. Там должен быть воспроизведен дурманящий мираж, которым богачей привлекает Запад, но по нашу сторону границы — и тогда будут обезопашены стратегические ресурсы страны и сэкономлены огромные средства, которые олигархия тратит за рубежом на свои безобразия. "Это огромная ответственность, но и великая честь,— говорит девушкам молодой чиновник.— И пусть на этом пути ваши сердца озарит то прекрасное и невыразимое, что Боря Гребенщиков называет делом мастера Бо, а простые люди вроде меня — трансцендентально-экстралингвистическим императивом". И пусть дальше этот рассказ разыгрывает слишком типичный пелевинский гамбит, и пусть имеющие в нем место рекламные шутки далеко уступают перлам из "Generation П", но вот это ведь — про Гребенщикова — это ведь здорово. И всем сестрам по серьгам и вообще смешно. Кстати, смешно и точно в "П5" бывает не только про политику и про сегодняшнюю жизнь. В "комментариях" к "суфийской легенде" под названием "Ассасин" имеется, например, вот такая максима. "То, что кажется иному человеку раем, для другого будет просто нездоровым образом жизни".

Так что если подобно Холдену Колфилду рейтинговать писателей, согласуясь с тем, хочется ли позвонить этому писателю по телефону, прочитав его,— то Пелевин, безусловно, в верхних строчках рейтинга. Потому что его тексты — и "П5" здесь не исключение — дают уверенность, что в таком телефонном разговоре он скажет, несмотря на весь свой общеизвестный буддизм, что-нибудь актуальное, человеческое и нужное. В общем, жаль, что Пелевин не любит, когда ему звонят по телефону.